- Откровенно говоря, черт его знает, что тебе сказать, Холден.
- Понимаю. Со мной трудно разговаривать. Я знаю.
- Мне кажется, что ты несешься к какой-то страшной пропасти. Но,
честно говоря, я и сам не знаю... да ты меня слушаешь?
- Да.
Видно было, что он очень старается сосредоточиться.
- Может быть, ты дойдешь до того, что в тридцать лет станешь
завсегдатаем какого-нибудь бара и будешь ненавидеть каждого, кто с виду
похож на чемпиона университетской футбольной команды. А может быть, ты
станешь со временем достаточно образованным и будешь ненавидеть людей,
которые говорят: "Мы в р о д е вместе п е р е ж и в а л и..." А может
быть, ты будешь служить в какой-нибудь конторе и швырять скрепками в не
угодившую тебе стенографистку - словом, не знаю. Ты понимаешь, о чем я
говорю?
- Да, конечно, - сказал я. (...)
- Хорошо... Теперь выслушай меня внимательно. Может быть, я сейчас не
смогу достаточно четко сформулировать свою мысль, но я через день-два
напишу тебе письмо. Тогда ты все уяснишь себе до конца. Но пока что
выслушай меня.
Я видел, что он опять старается сосредоточиться.
- Пропасть, в которую ты летишь, - ужасная пропасть, опасная. Тот,
кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца.
Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать
то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что
в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали
искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти. Ты
следишь за моей мыслью?
- Да, сэр.
- Правда?
- Да.
Он встал, налил себе еще виски. Потом опять сел. И долго молчал,
очень долго.
- Не хочу тебя пугать, - сказал он наконец, - но я совершенно ясно
себе представляю, как ты благородно жертвуешь жизнью за какое-нибудь
пустое, ненастоящее дело. - Он посмотрел на меня странными глазами. -
Скажи, если я тебе напишу одну вещь, обещаешь прочесть внимательно? И
сберечь?
- Да, конечно, - сказал я. Я и на самом деле сберег листок, который
он мне тогда дал. Этот листок и сейчас у меня.
Он подошел к своему письменному столу и, не присаживаясь, что-то
написал на клочке бумаги. Потом вернулся и сел, держа листок в руке.
- Как ни странно, написал это не литератор, не поэт. Это сказал
психоаналитик по имени Вильгельм Штекель. Вот что он... да ты меня
слушаешь?
- Ну конечно.
- Вот что он говорит: "Признак незрелости человека - то, что он хочет
благородно умереть за правое дело, а признак зрелости - то, что он хочет
смиренно жить ради правого дела".
Он наклонился и подал мне бумажку. Я прочел еще раз, а потом
поблагодарил его и сунул листок в карман. Все-таки с его стороны было
очень мило, что он так ради меня старался. Жалко, что я никак не мог
сосредоточиться. Здорово я устал, по правде говоря.
А он ничуть не устал. Главное, он порядочно выпил.
- Настанет день, - говорит он вдруг, - и тебе придется решать, куда
идти. И сразу надо идти туда, куда ты решил. Немедленно. Ты не имеешь
права терять ни минуты. Тебе это нельзя.
(...)
- Не хочется повторять одно и то же, - говорит он. - но я думаю, что
как только ты для себя определишь свой дальнейший путь, тебе придется
первым делом серьезно отнестись к школьным занятиям. Да, придется. Ты
мыслящий человек, нравится тебе это название или нет. Ты тянешься к науке.
И мне кажется, что, когда ты преодолеешь всех этих мистеров Виндси и их
"устную композицию", ты...
- Винсонов, - сказал я. Он, наверно, думал про мистеров Винсонов, а
не Виндси. Но все-таки зря я его перебил.
- Хорошо, всех этих мистеров Винсонов. Когда ты преодолеешь всех этих
мистеров Винсонов, ты начнешь все ближе и ближе подходить - разумеется
если захочешь, если будешь к этому стремиться, ждать этого, - подойдешь
ближе к тем знаниям, которые станут очень, очень дороги твоему сердцу. И
тогда ты обнаружишь, что ты не первый, в ком люди и их поведение вызывали
растерянность, страх и даже отвращение. Ты поймешь, что не один ты так
чувствуешь, и это тебя обрадует, поддержит. Многие, очень многие люди
пережили ту же растерянность в вопросах нравственных, душевных, какую ты
переживаешь сейчас. К счастью, некоторые из них записали свои переживания.
От них ты многому научишься - если, конечно, захочешь. Так же как другие
когда-нибудь научатся от тебя, если у тебя будет что им сказать. Взаимная
помощь - это прекрасно. И она не только в знаниях. Она в поэзии. Она в
истории.
Он остановился, отпил глоток из бокала и опять заговорил. Вот до чего
он увлекся. Хорошо, что я его не прерывал, не останавливал.
- Не хочу внушать тебе, что только люди ученые, образованные могут
внести ценный вклад в жизнь, - продолжал он. - Это не так. Но я утверждаю,
что образованные и ученые люди при условии, что они вместе с тем люди
талантливые, творческие - что, к сожалению, встречается редко, - эти люди
оставляют после себя гораздо более ценное наследие, чем люди п р о с т о
талантливые и творческие. Они стремятся выразить свою мысль как можно
яснее, они упорно и настойчиво доводят свой замысел до конца. И что самое
важное, в девяти случаях из десяти люди науки гораздо скромнее, чем люди
неученые, хотя и мыслящие. Ты понимаешь, о чем я говорю?
- Да, сэр.
Он молчал довольно долго. Не знаю, бывало с вами так или нет, но
ужасно трудно сидеть и ждать, пока человек, который о чем-то задумался,
опять заговорит. Ей-богу, трудно. Я изо всех сил старался не зевнуть. И не
то чтобы мне было скучно слушать, вовсе нет, но на меня вдруг напала
жуткая сонливость.
- Есть еще одно преимущество, которое тебе даст академический курс.
Если ты достаточно углубишься в занятия, ты получишь представление о
возможностях твоего разума. Что ему показано, а что - нет. И через
какое-то время ты поймешь, какой образ мысли тебе подходит, а какой - нет.
И это поможет тебе не затрачивать много времени на то, чтобы прилаживать к
себе какой-нибудь образ мышления, который тебе совершенно не годится, не
идет тебе. Ты узнаешь свою истинную меру и по ней будешь подбирать одежду
своему уму.Джером Д.Сэлинджер. Над пропастью во ржи.
